Рут поставила стакан так резко, что хрусталь звякнул, будто воздух в комнате треснул. Я вздрогнула. Джеральд посмотрел на жену, но промолчал. А я сидела напротив них, сжав салфетку в руках, и чувствовала, как от волнения дрожат пальцы.
— Марина… ты серьёзно? — наконец сказала Рут, глядя на меня так, будто я призналась в предательстве.
— Да, — выдохнула я, и голос мой сорвался. — Мы с Дэймиеном решили… Да, мы хотим пожениться.
Наступило молчание, тяжелое, как свинец. Казалось, даже часы на стене остановились.
— И ты… не думаешь, что это слишком рано? — спросил наконец Джеральд. — Прошло всего три года.
«Всего?» — внутри меня что-то болезненно дернулось. Для них — «всего». Для меня — три года ночей, когда я просыпалась от того, что рукой искала в постели Ивана. Три года попыток научиться снова дышать, улыбаться, жить.
— Я долго была одна, — тихо ответила я. — Я очень любила Ивана. И всегда буду помнить его. Но я живу дальше… Потому что он бы этого хотел.
Рут тяжело вдохнула, потерла виски.
— А что будет с нами? — спросила она вдруг. — Мы же обещали тебе, что ты всегда будешь нашей дочерью. А теперь… ты уходишь от нас.
— Я никуда не ухожу, — сказала я, сглотнув ком. — Дэймиен не против, чтобы мы продолжали общаться. Он уважает моё прошлое.
Рут подняла на меня взгляд — влажный, но упрямый.
— А ты подумала, что почувствуют другие люди?
— Какие… люди? — растерялась я.
Она медленно наклонилась вперёд.
— Родственники. Соседи. Друзья Ивана. Все будут думать, что ты торопишься забыть его. Ты хочешь, чтобы нас жалели? Чтобы говорили, что наша невестка перебралась к другому мужчине, как только похоронила первого?
Меня словно ударило.
— Это нечестно… — прошептала я. — Я три года жила одна. Я не…
— Не торопилась? — перебила Рут. — А что скажет мама Ивана, когда узнает?
Я замерла. Мама Ивана… Она всегда была строга. Она никогда не скрывала, что считает меня слишком «мягкой», «слишком чувствительной». И да — она могла сказать всё что угодно.
Но ведь я не могла оставаться вдовой всю жизнь. Мне было 34.
Я выпрямилась.
— Я понимаю, что вам больно. Но я… не могу жить чужими ожиданиями.
Рут резко поднялась.
— А мы? Наши ожидания ты тоже игнорируешь? Мы потеряли сына! Сегодня ты фактически сказала нам, что оставляешь и его, и нас.
Её голос дрогнул.
В этот момент я поняла: они не злятся. Они боятся. Боятся, что я исчезну. Что от Ивана останется только фотография на комоде.
Я встала рядом с ней.
— Я никуда не исчезну, — сказала я. — Вы были моими родными, когда мир рушился. И я никогда этого не забуду. Дэймиен тоже хочет, чтобы вы были частью нашей жизни.
Но Рут отступила.
— Посмотрим, — холодно произнесла она. — Посмотрим, кто ты теперь. Наша Марина… или жена другого мужчины.
Она взяла пальто и, не оглянувшись, вышла. Джеральд бросил на меня долгий взгляд — растерянный, виноватый — и пошёл за ней.
Когда дверь захлопнулась, я впервые за три года почувствовала себя снова одинокой.
Но впереди меня ждали ещё большие испытания.
После злополучного ужина я почти неделю не слышала ни от Рут, ни от Джеральда. Дэймиен пытался меня поддержать, но я видела, что ему тяжело — он не хотел быть причиной разлома между мной и семьёй Ивана.
— Если хочешь, я поговорю с ними, — предложил он однажды вечером.
— Нет, — вздохнула я. — Это мой путь. Я должна пройти его сама.
Но настоящий удар пришёл не от Рут и не от Джеральда.
Он пришёл по почте.
Утром, собираясь на работу, я услышала мягкий стук корреспонденции в ящик. Среди рекламных буклетов лежал конверт, знакомый до боли. На нём был подчеркнутый, строгий почерк — мамы Ивана.
Руки задрожали. Я разорвала конверт и начала читать.
«Марина. Я узнала о твоём новом браке. Хочу, чтобы ты знала: для меня ты больше не часть нашей семьи. Иван любил тебя, но ты слишком быстро нашла замену. Мне больно смотреть, как память о моём сыне стирается. Не приходи на годовщину. И, прошу, не смей больше называть себя его вдовой. С этого дня — ты просто женщина, выбравшая другой путь.»
Я перечитала письмо несколько раз. Оно было жёстким, холодным — таким, какой была она всегда. Но теперь её слова разрезали меня изнутри.
Я села прямо на пол и расплакалась. Горько, беззвучно, как ребёнок. Будто снова переживала смерть Ивана.
Дэймиен нашёл меня так — скомканное письмо в руке, дыхание сбитое.
— Марина! Что случилось?
Я протянула ему письмо. Он прочитал, нахмурился, затем аккуратно наклонился и поднял меня.
— Она не имеет права так с тобой… — начал он, но я перебила.
— Имеет, — прошептала я. — Я ведь правда… выхожу замуж снова. И теперь они считают меня предательницей.
— А ты кем себя считаешь? — мягко спросил он.
Я долго молчала.
Пока не выдохнула:
— Я считаю, что просто хочу быть счастливой. Не стирая прошлого. Не предавая любовь, которая была.
Он крепко обнял меня.
Но буря только начиналась.
Через два дня позвонил Джеральд.
— Марина… — начал он виноватым голосом. — Мы можем встретиться?
Мы договорились увидеться в небольшом кафе. Он пришёл один.
— Рут сейчас тяжело переживает новости, — сказал он. — Но она не желает тебе зла. Она просто потеряла сына… а теперь боится потерять и тебя.
— Но почему мама Ивана пишет мне такие письма? — спросила я. — Что я сделала?
Джеральд сжал ладони.
— Она считает, что ты разрушаешь память об Иване. Она просила нас… поддержать её.
Сердце сжалось.
— И вы… поддержали?
Он не ответил сразу. Лишь отвёл взгляд.
И тогда я поняла: Рут и Джеральд действительно сомневались. В моих чувствах. В моём праве на новую жизнь.
— Я любила Ивана, — сказала я. — Но ведь я не обязана оставаться вдовой навсегда?
Джеральд поднял голову.
— Конечно, нет. Но людям больно смотреть, как кто-то идёт дальше… когда они сами не могут.
Когда я вернулась домой, телефон снова завибрировал. Сообщение. Неожиданное.
От Рут.
«Марина, мы приняли решение поговорить с тобой и Дэймиеном вместе. Завтра. Это важно.»
Я почувствовала, как леденеет спина. Было ясно: что бы они ни решили, это изменит всё.
На следующий день мы с Дэймиеном приехали к дому Рут и Джеральда. Он держал меня за руку, и я чувствовала, как дрожь в моих пальцах постепенно утихает. Но сердце стучало так громко, будто я снова переживала похороны Ивана.
Дверь открыла Рут. Она выглядела вымотанной, но взгляд её был твёрдым.
— Проходите.
Мы вошли в гостиную, где я провела столько счастливых вечеров с Иваном. На каминной полке стояла его фотография. На секунду мне показалось, что он смотрит на меня, будто спрашивая: «Ты уверена?»
Я сжала руку Дэймиена. Да. Уверена.
Рут села напротив, Джеральд рядом.
— Марина, — начала она, — мы много думали. Ты была частью нашей семьи. Мы искренне считали тебя дочерью. Но твой… выбор… стал для нас очень тяжёлым.
Я вдохнула глубже.
— Я никого не предавала, — сказала я. — Я продолжаю жить. Это не преступление.
Дэймиен тихо сжал мою ладонь.
Но Рут продолжила, будто меня не слышала:
— Мы решили, что нам нужно время. Время, чтобы понять, кто ты для нас теперь. И ещё…
Она достала что-то из папки. Лист бумаги.
— Это… — она замялась, — просьба матери Ивана. Она хочет исключить тебя из семейных встреч. Из годовой поминальной службы. Чтобы ты не появлялась на кладбище в их дни. И чтобы ты не называла себя его вдовой публично.
Я почувствовала, как меня обдало холодом. Словно удар в солнечное сплетение.
— Извините, — сказал вдруг Дэймиен — голос ровный, но внутри клокотал гнев. — Она была его законной женой. Она имеет право приходить, когда захочет.
Но Рут подняла руку.
— Мы не можем контролировать кладбище. Но… мы просим тебя уважать нашу боль.
Я медленно закрыла глаза. Чтобы не расплакаться прямо перед ними.
— А кто уважает мою? — тихо спросила я. — Кто уважает то, что я три года жила с пустотой внутри? Что я по ночам держала в руках его рубашку, боясь выкинуть, потому что тогда… будто выброшу часть себя?
В комнате сгустилась тишина.
— Марина… — начал Джеральд, но я подняла ладонь.
— Я не хочу войны, — сказала я. — Но и позволять вам решать, когда мне жить, когда любить и когда плакать — не буду.
Я встала. Дэймиен тоже поднялся.
— Я всегда уважала вашу семью. И уважала Ивана. Но если вы думаете, что можете диктовать мне, как переживать мою жизнь… — я покачала головой. — Тогда вам, действительно, нужно время. И мне — тоже.
Я развернулась к выходу.
— Марина! — окликнула Рут.
Я остановилась, не оборачиваясь.
— Ты очень спешишь забыть.
Я медленно повернулась.
— Я не забываю. Я просто перестаю жить в прошлом, которое вы хотите на меня навесить. — Я посмотрела ей прямо в глаза. — А теперь подумай: кто из нас не готов отпустить?
Рут опустила взгляд. Впервые — без злости, без обвинений. Там была только боль.
Я вышла из дома, закрыв за собой дверь. И впервые за три года почувствовала… облегчение. Тихое. Настоящее.
Дэймиен тихо обнял меня.
— Ты была невероятной, — сказал он.
— Я просто выбрала себя, — прошептала я.
Мы шли к машине, когда телефон завибрировал. Сообщение. От Джеральда.
«Марина, прости. Ты права. Мы поговорим ещё. Когда все успокоится.»
И я улыбнулась.
Не потому что всё закончилось,
а потому что впервые — началось.
