Рауль так и стоял посреди кухни с зажигалкой в руке, щёлкал — впустую. Газ не шипел. Свет не загорался. Вода не бежала. В доме стояла странная, живая тишина, будто сама квартира затаила дыхание.
— Сажида… — голос его стал хриплым. — Ты опять не заплатила, да?
Сажида медленно опустилась на табурет. В глазах — растерянность, похожая на детскую.
— Я думала… Алия всё перевела…
Рауль резко выпрямился, как будто кто-то invisible ударил его в грудь.
— Где она?..
В этот момент вбежала Карина, закутанная в халат, с перепуганным лицом.
— Пап! У меня телефон не работает! Связи нет! Я не могу дозвониться никому!
Рауль бросился в комнату — пусто. Кровать аккуратно заправлена. Ноутбука нет. Сумки нет. Документов нет. И на столе — конверты.
Он открыл свой первым.
Прочитал.
Лицо исказилось странной гримасой — не злостью, не страхом, а чем-то средним между унижением и пустотой.
Карина вырвала из рук свой.
Прочитала.
Побледнела.
— Она… она что, правда нас бросила?..
Сажида дрожащими пальцами вскрыла свой конверт. Прочитала одну строчку. Потом вторую. Потом просто заплакала — впервые за много лет не тихо, не украдкой, а во весь голос.
— Я же… я же мать… — шептала она, уронив лицо в ладони.
Рауль молча сел на стул. Его тело вдруг стало тяжёлым, будто годы, прожитые за счёт дочери, легли на плечи разом.
Через два часа пришло первое сообщение от управляющей компании.
Потом второе — из страховой.
Потом третье — о задолженностях.
К обеду в холодильнике уже было пусто. Ильдар плакал. Аделина просила воды. Карина металась по квартире, как загнанный зверь.
— Пап, сделай что-нибудь!
— Ты же мужчина!
— Позвони куда-нибудь!
Рауль молчал.
Он впервые за годы понял: у него ничего нет. Ни денег. Ни связей. Ни власти. Всё держалось на той, кого он прижимал сегодня к полу.
К вечеру отключился интернет.
Карина истерила.
— Я не смогу так жить! Я не умею так жить! Это она виновата! Она нам должна! Она обязана вернуться!
Рауль закричал впервые за много лет — не на Алию, не на Сажиду, а на саму жизнь.
— ЗАМОЛЧИ!!!
Тем временем поезд уносил Алию всё дальше.
Она сидела у окна, завернувшись в куртку, и впервые за много лет плакала не от боли — от облегчения. Слёзы текли тихо, без всхлипов. Тело дрожало, как после долгой болезни.
Она не знала, что будет завтра. Не знала, где будет жить. Не знала, кем станет.
Но она точно знала, кем она больше не будет.
Ближе к ночи у неё снова завибрировал телефон. Десятки пропущенных. Она не включала экран.
Впереди была неизвестность.
Но впервые эта неизвестность не была клеткой.
Казань встретила Алию серым небом и пронизывающим ветром. Вокзал гудел, люди спешили, кто-то смеялся, кто-то ругался, а она стояла с сумкой в руке и понимала — ей некуда идти.
Сначала это не пугало. Было ощущение странной лёгкости. Будто она сбросила тяжёлый рюкзак, который носила годами. Но через два часа, когда она сидела в дешёвом кафе с остывшим чаем, лёгкость сменилась тревогой.
Телефон включился сам — видимо, после перезагрузки. Сразу сорок три пропущенных. Сообщения одно страшнее другого.
«Ты уничтожила детей!»
«Мы подадим в суд!»
«Ты пожалеешь!»
«Вернись немедленно, слышишь?!»
Алия закрыла мессенджер и дрожащей рукой оплатила самый дешёвый хостел. Комнату без окон, на шесть человек. Ирония кольнула: она снова оказалась без окна.
Ночью она не спала. Соседка храпела, кто-то говорил по телефону на кухне, хлопали двери. А внутри Алии шёл гул — как от далёкого поезда. Страх. Впервые за много лет страх был её собственным, не навязанным.
На следующий день она пошла искать работу.
Первая компания — вежливый отказ.
Вторая — «мы вам перезвоним».
Третья — подозрительный взгляд и слишком много вопросов.
К вечеру деньги на карте стали заметно меньше. Алия впервые за пять лет считала каждую покупку. И вдруг поняла: она всегда умела зарабатывать. Но никогда не умела жить для себя.
На третий день ей стало плохо прямо на улице. Закружилась голова, потемнело в глазах. Она опустилась на скамью у входа в небольшой офисный центр.
— Вам плохо? — раздался мужской голос.
Она подняла глаза. Перед ней стоял мужчина лет сорока, в тёмном пальто, с внимательными глазами.
— Немного… всё нормально…
— Сейчас холодно. Пойдёмте, я вам воды куплю.
Почему-то она не отказалась.
Они сидели в маленькой кофейне. Он представился:
— Тимур.
Она — тихо:
— Алия.
Он не задавал лишних вопросов. Просто слушал. А она вдруг… рассказала всё. Без имен, но до последней капли боли. Про родителей. Про сестру. Про то, как держала всех на себе. Про пол и голос отца.
И когда она закончила, он сказал только одну фразу:
— Вы не плохая дочь. Вы просто перестали быть удобной.
Эта фраза ударила сильнее пощёчины.
Тимур оказался владельцем небольшой консалтинговой фирмы.
— У нас сейчас беда с аналитиком. Если хотите — попробуйте. Без обещаний.
Алия согласилась. Не от надежды. От усталости.
В тот же вечер ей снова написала Карина.
«У Ильдара температура. Ты добилась своего?»
Алия смотрела на экран долго. Потом впервые в жизни… не почувствовала вины.
Она отправила только одно:
«Вызови скорую. Будь матерью.»
И заблокировала.
В ту же ночь в квартире в Казани раздался звонок в дверь родителей.
Уведомление о задолженности.
Угроза выселения.
Первые реальные последствия.
Алия об этом ещё не знала.
Она засыпала в чужой комнате, впервые без обязанности быть для кого-то спасением.
И где-то внутри, в самой глубине, появился новый страх — страх потерять себя снова.
В квартире в Казани было темно даже днём. Света не было уже третьи сутки. Воды — вторые. Газ перекрыли вчера. Холод медленно просачивался в стены, в одежду, в кости.
Карина сидела на полу, прижав к себе Аделину. Ильдар лежал на диване, укрытый тремя кофтами. Температура спала, но он был слабый, бледный.
Рауль впервые за годы вышел из дома искать работу.
Вернулся через два часа. Молча.
Сажида не спрашивала. Всё было понятно без слов.
К вечеру к двери пришли люди из управляющей компании. Вежливо, сухо, официально. Уведомление о долгах. Угроза суда. Напоминание о выселении через оставшиеся пятьдесят восемь дней.
Карина сорвалась.
— Это всё она! Всё эта Алия! Предала! Бросила! Разрушила семью!
Рауль сидел у стены, сгорбленный.
— Нет… — вырвалось у него глухо. — Это мы…
Карина замолчала.
Он поднял на неё глаза — старые, усталые, впервые по-настоящему пустые.
— Мы её сломали. А она выжила.
Сажида плакала тихо, беззвучно. Но это были уже не слёзы привычной покорности. Это было запоздалое осознание.
В ту же ночь Рауль впервые взял телефон и набрал номер Алии.
Она ответила не сразу.
— Что тебе нужно? — спокойно.
Он вдруг понял, что голос дочери больше не дрожит.
— Вернись… — хрипло выдохнул он. — Нам плохо… Мы… мы всё поняли…
Тишина на том конце была долгой.
— Поздно, пап.
— Ты же… ты же наша дочь…
— А вы были моей семьёй? — спросила она так спокойно, что ему стало страшно. — Когда ты держал меня на полу — это была семья? Когда ты угрожал — это было отцовство?
Он молчал.
— Я больше не спасаю тех, кто меня топил.
Она отключилась.
В эту же ночь Сажида слегла с давлением. Карина сидела рядом и впервые в жизни не знала, что делать. Рауль смотрел в окно на чёрный двор и понимал — всё, что у них было, держалось не на любви. А на страхе одной девочки быть плохой дочерью.
Алия в это время сидела в маленьком офисе Тимура. Перед ней лежал договор.
— Мы берём вас на испытательный срок, — сказал он. — Вы сильнее, чем думаете.
Она подписала.
Вышла на улицу. Вдохнула холодный, чужой, но свой воздух. И впервые за долгие годы подумала не о том, кому она должна, а о том — кем она хочет быть.
Через месяц она сняла небольшую квартиру с окном. Купила стол, лампу, занавески. Впервые — для себя. Без отчёта, без оправданий.
Сообщения от семьи приходили ещё долго. Сначала — злые. Потом — жалобные. Потом — пустые.
Она не отвечала.
Однажды ночью она всё же заплакала. Не от боли. От того, что простила — но не вернулась.
И это было труднее всего.
Иногда она вспоминала ту ночь на полу в прихожей. Голос отца. Хлопки ладоней сестры. Молчание матери.
И каждый раз, закрывая глаза, она тихо шептала:
— Я выжила.
А где-то далеко, в пустой квартире без света и тепла, её бывшая семья училась жить без её плеч.
Поздно.
